Био-вольф [Неовульф, Вервольф] - Нил Гейман

Разоблачившись, я спрятался быстро на пляже — ловко за дюной укрылся и стал караулить. Вечность прождал, а в колонках все грохотало. Так до рассвета. Назавтра опять. Так круглые сутки. Безрезультатно. И Рог на меня как наедет:

«Где твои люди, урод? За что тебе бабки плачу я? Только ночами и видно на пляже, что шавку. Крупную, да, — это, что ли, и есть твои люди?»

Я ухмыльнулся в ответ и ему отвечаю: «Тихо пока. Я каждую ночь караулю. Я никого не видал, да и жертв вроде нету. Так что остынь».

«Это мафия, знаю я точно, — Рот заявил. — В натуре, Евроизраиль. Им никогда я не верил, и правильно делал».

Третья по счету ночь наступает. Я вновь затаился. Что за луна в небесах — кровавая клякса. Нет никого на пляже, прибой на песок набегает. Парень и телка неподалеку резвились. Девка хихикала, задницей голой сверкала. Оба литые, упругие, просто картинка. Видно, под кайфом, но в меру, не слишком. Брызгались, падали в воду, лизались, сосались. Трахаться начали, ржали, как дикие кони, урчали, как кошки. Тошно смотреть, да и только — а слышно и видно прекрасно. «Тальбот, а, Тальбот, скажи, а зачем тебе уши такие — острые и пребольшие?» — «А чтоб лучше слышать». — «Тальбот, а, Тальбот, в глазах у тебя отчего огонечек мерцает зеленый?» — «Чтоб лучше видеть…» — «Убийцу пока что не вижу». — «Не идиот он, конечно, сюда еженощно являться — рискованно слишком».

Парень и телка в песочке валяются мягком. Что за досада: таким достается дар смерти! Только подумаю, сердце мое разрывается прямо. Первой она завизжала. Луна так ярко светила — ясно я видел, как тело под воду сползает. Но кто его тащит? Парень не стал дожидаться, вскочил и дал деру. И на ходу обмочился — в лунном свете струя засверкала. Он выл и бежал без оглядки.

Медленно вышло Оно из воды, ступая разлаписто, тяжко. Просто как в фильме плохом, мне подумалось тут же. Задние лапы в песок упирались. В передних мертвое тело. Точно, та девка — вон загорелые руки и ноги. Слюни наполнили пасть мне от жажды напрасной.

Тут и чудовище зубы свои показало. Клац — откусило лицо оно вмиг у девчонки. Как же все просто, подумалось мне, как все быстро. Клац — и уже человека не стало, лишь мертвое мясо. Мертвое мясо. Пока еще теплое мясо. Ну а затем разложение на элементы…

Топот и вопли. На шум уже мчались из клуба люди Гар Рота, стволы свои в монстра нацелив. Пушки-то пушками, только на лицах их — страх, ужас читался на лицах у них первобытный. Выстрелить, впрочем, никто не успел — чудовище их похватало, точно щенят, и вспороло от паха до шеи. Шлеп на белый песок — и алая кровь в лунных лучах побежала.

Вижу, идет Оно дальше, верней, ковыляет Оно неуклюже. Плавать привычней ему, я это сразу заметил. Лапы зеленые все, в чешуе, в перепонках. Вдруг как разинуло пасть и завыло: «Мамочка, мама, ты видишь, я у тебя молодчина!»

Ну и мамаша у этого типа, решил я. Нет, не представить ее мне себе, как ни тужься. Тут я услышал — Гар Рот матерится с террасы:

«Тальбот, так тебя так, ты куда запропал-то?»

Я потянулся, и шумно, всласть я зевнул, облизнулся, клыки выставляя. Наперерез живоглоту я вышел спокойно — голый, как был, и сказал ему:

«Эй, погоди-ка».

«Кто это там свою пасть на меня разевает? Что ты растявкался, шавка? Допросишься, я тебе пузо мигом вспорю и кишки по песку раскидаю».

«Ай, как невежливо, где твои, братец, манеры?»

«Что ж, меня Алом зовут — Великим, запомни. Ты-то кто будешь? Каких? Из какой конуры или будки? Тявкай погромче, блохастый, а то не расслышу. Впрочем, щенок, что бы ты мне сейчас ни протявкал, будешь кишки свои жрать и песочком закусишь».

«К бою готовься, — сказал я. — Ублюдок зеленый».

«К бою? — Он рыкнул. — А с кем? Кто меня вызывает?»

«Я, — отвечаю. — Я страж, охраняющий берег. Я стерегу на пороге, вот мое дело».

Нет, он не понял, чешуйчатый, лишь тупо он выкатил бельма. Что тут таить, на миг его жалко мне стало.

В это мгновенье луна из-за туч показалась. Как я завыл — она в небесах содрогнулась.

В лунных лучах чешуя его мокро блестела. Лапы свои он занес и выпустил когти. Зубы ощерил, любого клинка поострее. Кинулся, целя клыками мне в самое горло.

Что он успел? Охнуть успел удивленно. Сипло успел он сказать: «Ты что, да ведь это нечестно!» Больше он не говорил, — я оторвал ему лапу и бросил подальше. Когти скребли по песку, она дергалась — крабом, лангустом. Я не смотрел на нее — я погнал его к морю. Как он бежал! Как он несся! Как кровь из раны хлестала! Я лишь отплюнулся, в рот соленой воды набирая. Ну уж и кровь у чудовища, вони-то, вони! Мигом нырнул я за ним в беспокойные волны.

Глубже нырнул он — я не отстаю, хоть мне худо: кровь молотками в ушах, разрывается грудь и сознанье мутится. Он все быстрее гребет, я за ним неотступно. Так мы доплыли до страшного места — до нефтяного разлива. Вышка стояла тут, рухнула и затонула. Только остов ее ржавый торчал над водою. Здесь-то чудовище смерть и настигла в итоге.

Здесь Ал, наверно, родился, и здесь его логово было. Что ж, я убил его? Нет, не совсем. Он и так, издыхая, весь кровоточил, когда я загнал его в море. Я приближаться все медлил — сдавалось мне, кровь у него ядовита. Вижу — кончается. Дал ему в морду. Клычище вырвал один у него — на удачу, — зашатавшийся сильно. В это мгновенье она на меня налетела. Вихрь из когтей и клыков, и яростней бури.

Стоило ль мне удивляться? У чудища мать оказалась. Что же, ведь каждого мать на свет народила. Просто кого ни возьми — у всех своя мама имелась.

Эта явилась оплакать сынка. Отомстить мне. Что говорила? Представьте: «Ах, как же могли вы! Это жестоко, ужасно, кошмарно жестоко!» Пала на грудь ему, гладила жуткую